Сталинский «ампир»

В СССР 30-х годов XX в. сталинский «ампир», неоклассицизм искусства «социалистического реализма», возврат к патриархальным моральным ценностям пришли на смену революционному «беспределу» 20-х годов. Таким образом, у официальной советской культуры 30-х годов была своя правота, соответствовавшая исторической логике чередования эпох. 30-е годы и на Западе были временем усиления консервативных тенденций в массовых искусствах, морали и образе жизни и не только в «тоталитарных странах» Германии, Италии и Испании, но и во Франции, Англии и в особенности в США. Вместе с консервативной волной получили повсеместное распространение и стандарты потребительской культуры. Если в политике советской власти такой консервативный поворот был контрастным по отношению к ее поведению в предшествующий период, то в реальной повседневной жизни населения естественный бытовой консерватизм присутствовал всегда (пусть со страхом и оглядкой на внешний мир). В ней сохранялась преемственность представлений о комфорте, удобстве, красивом быте. В семье сохранялись представления о национальных ритуалах и праздниках.

Носителем памяти о культурной традиции было и искусство. Под предлогом критики «буржуазного разложения» на сценах театров не только танцевали фокстрот, но и зажигали новогодние елки, играли на репрессированной «мещанской» гитаре, пели «О, ночь волшебная, полная неги». Задолго до официальных послаблений власти, под влиянием «атмосферных колебаний» в обществе, возникала уверенность, что многое из того, что не позволялось вчера, сегодня уже возможно. Процесс культурной либерализации продвигался от жанра к жанру: «.. .сегодня откроют пейзаж, завтра заметят, что можно писать о любви».30 Массовыми тиражами в 30-х годах начинают издаваться самоучители игры на гитаре, а о курсах обучения игре на ней сообщала реклама даже в коммунистической печати.

Уступка следовала за уступкой. Оставалось признать де-юре то, что уже распространялось де-факто. Консервативные тенденции вчера еще патриархального общества, втянутого в «аэродинамическую трубу» индустриализации, урбанизации и массовой культуры, совпали по времени с потребностями стареющей «революционной элиты». «Люди Октября, строители нового быта, идеологи пролеткультуры» (как называл их Г. Федотов), проведшие лучшие свои годы в ссылке, тюрьмах, эмиграции, без быта, нередко и без нормальных семейных отношений, старея, признают достоинства покоя и комфорта. А прошедшая искус нэпа, идущая на смену «старикам» новая бюрократическая элита исходно обладала завидным потребительским аппетитом, который в условиях господства социалистической идеологии следовало камуфлировать заботой о «массах». В этих обстоятельствах массовое искусство как часть массовой культуры неизбежно становилось зеркалом этих настроений в обществе. Марина Цветаева, много размышлявшая над антропологическими истоками обывательских вкусов в искусстве, давала свое объяснение эстетического консерватизма как возрастного недуга: «То, что с тридцати лет случается с обывателем: он стал современником предыдущему поколению…

Обыватель большей частью в вещах художественных современен поколению предыдущему, то есть художественно сам себе отец, а затем дед и прадед… Обыватель в видах художества выбывает из строя к тридцати годам и с точки зрения своего тридцатилетия неудержимо откатывается назад — через непонимание чужой молодости — к неузнаванию своей молодости —к непризнаванию никакой молодости».31 Если мыслить конкретно-исторически, то приходится признать среди прочих причин распространения консервативных тенденций 30-х годов и антропологические изменения власти как источник ее антипатии к молодым, новейшим явлениям советской культуры: творчеству Д. Шостаковича, С. Прокофьева и др.

top