Российская интелегенция

В то время, как европейская интеллигенция под неотразимым обаянием концепции «массового общества», имевшей уже вековую традицию развития, с увлечением искала признаки наступления «человека-массы», «толпы», «безличного стада», мыслители русского зарубежья, отмечая признаки массового общества на западе, увидели в молодой российской литературе 20-х годов иного — многоликого и отнюдь не «одноклеточного» человека. Ф. Степун отмечал, что в ней множество «фантастов, садистов, мечтателей, идеалистов, исступленников и всяких других весьма подозрительно осложненных существ… вообще никаких ЭЛЕМЕНТАРНЫХ ПЕРВИЧНЫХ людей».43 Сквозь косноязычие и невежество героев «новой прозы» проступал человек со сложнейшим внутренним миром. Последовал вывод о том, что русская культура и в новых исторических условиях способна противостоять нивелирующему воздействию современной индустриальной цивилизации. «О России пока беспокоиться нечего, — писал П. Муратов в 1924 г., — местом… более тревожных мыслей, более близких пессимизмов остается западная Европа…

где индустриализм, антиискусство, американизм составляют реальную угрозу для культуры».44 Через много лет, вспоминая этот опыт открытия новой реальности в России через призму анализа литературных текстов, Адамович говорил о влиянии на русское зарубежье «французской манеры». Он имел в виду нараставшую с конца 1920-х годов популярность новой французской исторической школы «Анналов». На деле к этому методу русское зарубежье пришло самостоятельно под давлением обстоятельств — сужения возможностей прямого диалога с родиной и ее наукой. 20-е годы были временем не только поисков новых подходов к осмыслению новой реальности, но и периодом переоценки некоторых традиционных для русской общественной мысли представлений о предпосылках и природе массовой культуры. Ярким примером такой «самокритики» стало развенчание «антимещанской» концепции русского социализма. Возвращение к этой теме было спровоцировано введением нэпа. В эту эпоху в СССР удивительнейшим образом сосуществовали казавшиеся несовместимыми дискуссия о пролетарской культуре и свобода предпринимательства в сфере досуга, сопровождавшаяся явной «плебеизацией» развлекательной культуры; поддержка государством островов классической культуры и негативные последствия введения хозрасчета в сфере массовых искусств. Колоритная фигура нэпмана также привлекала пристальное внимание экспертов. Наблюдая за возрастанием его роли экономике и культуре, один из активных авторов «Современных записок» С. Иванович пришел к выводу о том, что «мешочник» неслучайно стал «провиденциальной фигурой» постреволюционной России, это своего рода реванш за несостоявшееся в царской России восхождение «среднего класса» — психологический реванш «мещан». Нэпман— это «конгломерат средних элементов города и деревни, “мещан”, которых мы раньше не замечали или всячески презирали — вот они и заявили о своем существовании и своих истинных претензиях с наглядностью воистину убийственной». Корни «антимещанства» русской интеллигенции автор увидел в том, что в России XIX-XX вв. не получили развития «новые социальные слои, которые создают средние классы: они были достаточно беспомощны культурно, технически и организационно, чтобы занять прочное положение» из-за сохранения самодержавия, сословно-дворянского строя, произвола могущественной бюрократии. Эти влиятельнейшие силы не позволили «маленькому» предприимчивому человеку развернуться в полной мере. Поэтому-то тогда «торжества нового исторического фаворита не получилось». По мнению автора, беда состояла в том, «дореволюционная Россия как бы перепрыгнула через знакомый нам по другим странам исторический момент гегемонии средних классов».45 В иных исторических условиях — на западе они стали фактором стабильности и эволюционного развития. В силу значимой роли средних классов там не могла возникнуть «антимещанская» концепция.

top