Продолжение в изгнании «старого русского спора» о культуре

Духовная жизнь русского зарубежья была необычайно насыщенной и напряженной.2 Особую остроту ей придавало возрождение «старого русского спора» о судьбе культуры в XX столетии. На протяжении краткого периода времени — двух-трех десятков лет (но всякий раз в новых, кардинально изменившихся условиях) он возобновлялся трижды: зарождение его восходит к рубежу XIX-XX вв., продолжение последовало в специфических условиях советской России начала 20-х годов. Была огромная «разница между прежним обсуждением этих вопросов —теоретическим, не грозящим никакими практическими последствиями, каковы бы ни были их результаты, совершенно безопасным и ни к чему не обязывающим — и теми размышлениями, которых потребовала от нас действительность, жаждущая быть осмысленной». Умозаключения многих участников второй фазы этого «осмысления» вступили в такое острое противоречие с большевистской стратегией культурных преобразований, что третье «возрождение» старого спора началось после прибытия в Европу «философского парохода» (1922), доставившего за границу большинство участников дискуссии. В результате событий Октября 1917 г. произошел раскол на два мира: Россию и Запад. Стало ясно, что «нечто распалось, что развязалась какая-то связь и что в этом именно распадении умственном, моральном, социальном — кроются богатые возможности. … И для того и для другого мира война — осуждение бесповоротное западно-европейской культуры. Культура, приведшая к войне, как к логическому своему завершению…

такая культура должна быть преодолена», — такие настроения были весьма распространенными среди интеллигенции по обе стороны границы.3 Как писал В. В. Зеньковский: «Не случайно после войны вышла знаменитая книга Шпенглера о Закате Запада”. Самый факт невероятного успеха этой книги, создавшей вокруг себя бесчисленную литературу, красноречиво свидетельствует о глубоком потрясении культурной психологии».4 Несмотря на знание иностранных языков, хорошее знакомство с европейской культурой и наличие определенных связей в научном мире Запада, они были «другими» (чужими) в странах рассеяния. Их восприятие многого в Европе теперь должно было существенно измениться. До эмиграции они знали ее как путешественники и как представители русской духовной элиты с прочным положением на родине. Теперь ситуация была иной— они стали изгнанниками. А. Вертинский писал: «Мы осенние листья, нас бурей сорвало. Нас все гонят и гонят ветров табуны». Теперь изнанка европейской жизни стала и их уделом. Раньше массовое культурное «плебейство» Запада не воспринималось ими так трагически — теперь эта бездуховность остро осознавалась через призму собственной судьбы. Многие в русском зарубежье считали, что историческая миссия революционной России в XX в. состоит в том, что она должна предложить альтернативный вариант развития. Профессор Н. В. Устрялов —выдающийся деятель российской истории и культуры, последователь В. С. Соловьева, ученик Е. Н. Трубецкого, Б. П. Вышеславцева, П. Б. Струве, покинувший родину в 1920 г., считал, что революция дана России для того, чтобы она не превратилась во вторую Америку: «Не о второй же Америке размышляли лучшие люди Европы, и не для того же тосковал одинокий Чаадаев, пророчествовали славянофилы, горел и сгорел Белинский, бредил вещий Достоевский; не для того же творилась русская мысль, чтобы после величайшей из революций русский мужик приобщился к идее свободного накопления, а русский интеллигент — духу размеренного мещанства».5

top