Политика партии

Дискуссия, начатая в России с большим размахом и пониманием необходимости решения возникших проблем, выродилась в принятие известных постановлений ЦК ВКП(б) о политике партии в области литературы, театра, кинематографии, в которых поиски гармонии формы и содержания были уложены в прокрустово ложе идеологии. Не зря эмиграция с такой тревогой ожидала результатов дискуссии, боясь, что «прирожденные организаторы и вдохновители» народных масс готовят то русло, по которому и следует направлять «народный вкус», что под видом «свободы выбора» будет предлагаться «специальный товар».47 Вместе с тем эмигранты были уверены, что государство будет вынуждено идти на уступки примитивным вкусам большинства, что в структуре советской культуры все более заметным будет «давление массы». Этот прогноз изнутри 20-х годов был подтвержден в 30-х годах. — Георгий Федотов писал в 1930 г.: «Левое искусство выдохлось — декоративное по существу — оно не может жить без заказчиков… даже в художественной прозе —самом живом и интересном в новой России… как и в живописи, влияние социального заказа, а также примитивность массового читателя сказались обилием халтуры и воскрешением давно похороненных литературных явлений. Параллельно с передвижничеством революционной живописи возродился социально-дидактический роман 60-70-х годов. Герои Шеллера-Михайлова и Омулевского, переряженные в коммунистов, продолжают просвещать героических девушек и бороться с темным царством».48 А Павел Муратов еще в середине 20-х годов предсказал неизбежность пришествия «неоклассицизма» с его «стилизацией», «архаизацией», внятностью языка и повество — вательностью изложения, которые соответствовали уровню массового эстетического восприятия. Все это мы встретим в литературе и искусстве «социалистического реализма». Русским зарубежьем была рано предопределена контрреволюционность второго десятилетия советской власти по отношению к первому — послеоктябрьскому десятилетию не только в политике и экономике, но и в массовой культуре. Многие воспринимали эту метаморфозу с сочувствием и пониманием. Революция не может продолжаться бесконечно: «Это не постоянная энергия Ниагары, а краткая бурливость потока, который завтра оставит после себя стоячие болота и мелкие воды заливных займищ».49 Они считали естественной смену периода «бури и натиска» фазой покоя. Признаки «омещанивания» советского человека многими в эмиграции воспринимались как показатель окончания революции и возвращения России в русло естественного развития. «Не только масса, но и активное меньшинство уже выдыхается, уже просит покоя, тянется к личной жизни», — писал один из корреспондентов «Современных записок» с родины. То, что многие годы насильственно вытеснялось на обочину жизни, потребовало решительного признания. 30-е годы стали временем исторического компромисса государства с потребительскими притязаниями населения. В начале десятилетия, с благословения партийно-государственных лидеров, произошло размежевание официальной риторики, кумачевых знамен и торжественных шествий и личной культуры частного человека с «патефонизацией» всей страны, реабилитацией новогодней елки и «жестокого» романса.

top