Идеологическое и кассовое в массовой культуре 30-х годов

В разгар нэпа Константин Тверской, известный театральный деятель, афористично определил одну из острейших проблем ранней советской культуры: «Приходится еще раз убеждаться, что идеология и касса в наших условиях пока еще на разных концах ножниц».14 С отменой нэпа с его многоукладностью и многоголосием в экономике и культуре эта противоречивая ситуация еще более обострилась. Насильственное вытеснение конкурентов поставило организаторов госкультуры в сложное положение: при отсутствии необходимых навыков предстояло обеспечить весь спектр культурных потребностей населения. Государство, озабоченное задачами обороны и индустриализации, не желало заниматься «благотворительностью» (содержать идеологически «правоверные», но убыточные учреждения и коллективы). Более того, оно рассчитывало на получение прибылей от культурной сферы. Этой проблеме было уделено значительное внимание на Всесоюзных партийных совещаниях по вопросам литературы, театра и кинематографии, состоявшихся во второй половине 20-х годов. Так, в докладе С. В. Коссиора на совещании по кинематографии было озвучено сталинское руководящее указание: «Необходимо, чтобы кино было предприятием, покрывающим не только свои собственные издержки, но и могущим дать доход государству».

В результате решений Совещания кинематографисты «получили заказ на детские, комические, легкий жанр, сатирические, развлекательные фильмы».15 Все они заведомо должны были быть ориентированы на кассовый успех. Совмещение идеологического и кассового начал, по ряду причин, было весьма непростым делом. Оно предполагало смену акцентов в культурной политике власти, переосмысления в ней места и предназначения рекреации. Это требовало не только привлечения талантливых авторов и исполнителей, но и хорошего знания массовой аудитории, особенностей ее художественного восприятия, вкусов и потребностей, а также готовности к уступкам им. Но в начале 30-х годов инструмента этого познания уже не было: социология, психология и психоанализ как «лженауки» были закрыты, как и соответствующие научно-исследовательские центры, проводившие в 20-х годах широкомасштабные конкретно-социологические исследования.

Кроме того, в становящемся тоталитарным государстве, где последовательно перекрывались все каналы рыночных отношений, ставка на «кассу» требовала развития и поддержки коммерческого мышления, что явно вступало в противоречие с генеральной тенденцией системы. Но, пожалуй, наибольшую сложность в сведении ножниц «идеологическое —кассовое» представляла необходимость совмещения несовместимого. Сложные доктринальные тексты, упрощенные до прописей, навязывались сверху, а кассовый успех стихиен и непредсказуем, и спланировать его практически невозможно. За попытками совмещения несовместимого с иронией наблюдали независимые умы. Результаты этого «еретического» анализа в специфических условиях сталинской эпохи придавались гласности неожиданными способами. В 1934-1935 гг. М. Бахтин написал литературоведческое исследование с безобидно академическим названием «Слово о романе». Рассматривая роман как одну из исторических форм литературы, автор сопоставлял «авторитарное» и «внутренне убедительное слово».

Он писал: «Авторитарное слово (религиозное, политическое, моральное слово, слово отца, взрослых, учителей и т. п.) лишено сознания внутренней убедительности… слово же внутренне убедительное лишено авторитарности, не поддерживается никаким авторитетом, часто вовсе лишено социальной признанности (общественным мнением, официальной наукой, критикой) и даже легальности… Авторитарное слово навязывается нам независимо от его внутренней убедительности для нас. Поэтому-то никогда не удавался образ официально авторитетной правды и добродетели в романе… Вокруг него контекст умирает, слова засыхают…

Оно входит в текст как чужеродное тело».16

top