Послекризисное недовосстановление. Экономическая политика

Послекризисное недовосстановление. Экономическая политикаСегодня понятно, что даже в среднесрочной перспективе и при удачной внешней конъюнктуре, с одной стороны, и разумной политике государства, с другой, реально достижимый темп роста российской экономики составляет 4–4,5%, может быть, еще с небольшим довеском. Проблема же состоит в том, что уже набранные государством обязательства – в том числе в отношении пенсионной системы – и необходимое финансирование инвестиционной деятельности предполагают темп прироста ВВП в 5% и более. Таким образом, возникает некий зазор между потребностями и доступными ресурсами, причем существенный. Что заставляется предполагать, что у российского руководства велик риск оказаться ровно в той же ситуации, в которой находилось советское руководство в последние годы существования СССР. То есть, в ситуации «латания дыр» при минимальных ресурсах. Известно и то, чем такая политика оборачивается: одно латаем, другое разваливается.   Между тем российская экономика далеко не сразу после кризиса попала в нынешний период торможения роста.

До кризиса экономический рост и вовсе был высоким. После кризиса восстановление пошло темпами выше 4% прироста ВВП в год. Казалось, что это те темпы, на которые можно рассчитывать и в среднесрочной перспективе. А сейчас мы видим, что это далеко не так. Главная причина низких темпов экономического роста – отсутствие прежней поддержки экономического роста инвестициями. Попросту говоря, вклад инвестиций в экономический рост фактически «схлопнулся». А почему инвестиции перестали расти? Ответ прост: потому что рентабельность не восстановилась до докризисного уровня. Вроде бы российская экономика вышла на докризисный уровень и по объему ВВП, и по объему промышленного производства, а рентабельность все еще находится на уровне на 15% ниже предкризисного ( см. диагр.

1 ). А низкая доходность реального сектора – это и отсутствие собственных средств компаний этого сектора на инвестиции. То есть, динамика рентабельности показывает, что в целом российская экономика недовосстановилась после кризиса. На докризисный уровень вышли инвестиции в нефтепереработке и химии, но в целом по основным видам экономической деятельности предкризисный уровень инвестиций не достигнут. Плюс к тому, «Газпром», к примеру, уже завершил ряд крупных инвестиционных проектов, завершены также крупные государственные проекты (стройки, связанные с саммитом форума АТЭС и Олимпиады в Сочи), а новых проектов еще нет. Вернее, новые проекты еще не вышли из стадии обсуждения и проработки. То есть поддержки инвестиционному процессу со стороны «Газпрома» и государства придется ждать еще несколько лет. Свой взнос в торможение инвестиционного процесса внесла социальная политика. Главная ее компонента – повышение зарплаты врачам и учителям, расходы на которые возложены на региональные бюджеты.

Но последние столкнулись со значительным снижением своих доходов (поступлений от налога на прибыль). И этот недобор обернулся кризисом, выходом из которого стало сокращение инвестиционных программ. Между тем в российской экономике накопился колоссальный инвестиционный долг. И не только в инфраструктуре. Средний срок службы оборудования в ряде важных отраслей российской промышленности составляет 20 лет. А в реальности эта «средняя температура по больнице» означает, что российская экономика состоит из двух разных частей.

Одна работает на относительно новом оборудовании, другая – на оборудовании в лучшем случае 70-х годов. Нередко на заводах, имеющих госзаказ, то есть работающих и достаточно успешных на общем фоне, можно встретить вот такой своеобразный набор оборудования: в литейке – импортная американская машина 1935 г., сварка ведется на советском оборудовании 1960-х годов, при этом может быть внедрена какая-нибудь специальная компьютерная система на одной из финальных стадий производства. Экономический рост еще поддерживается пока ростом расходов домашних хозяйств, но уже слабее, чем годом раньше. И возможности его стимулирования за счет кредитной подпитки уже исчерпаны: мы не успели порадоваться быстрому послекризисному восстановлению кредитования населения, как выяснилось, что закредитованность населения уже превысила уровень 2008 г., который тогда казался слишком высоким. А сегодня и этот высокий уровень уже преодолен ( см. диагр. 2 ). Российский экспорт фактически стагнирует ( см. диагр. 3 – 4 ). Еще более неприятный факт состоит в том, что у нас перестал расти такой показатель, как стоимость тонны экспорта.

В недавнем прошлом практически по всем продуктам – в том числе и по товарам обрабатывающих производств – мы двигались в сторону все более дорогого экспорта. Сейчас роста этого показателя нет, он заморозился примерно на том же уровне, на котором был до кризиса.   Мы привыкли думать, что у нас есть свои ниши на глобальных рынках, достаточно только малость довернуть некоторые гайки, что-то приватизировать, что-то, напротив, передать под контроль государства – и, как говорится, ужо заживем. С этим представлением пора расстаться – ниши, в которые мы могли выйти еще относительно недавно, успешно заполняются. Яркий пример – китайский автопром, который на сегодня явно эффективнее российского. Сегодня Китай подходит к созданию собственно военно-промышленного комплекса, который сможет конкурировать с российским, а на подходе в Киоте создание собственного производства ядерных реакторов и современного энергетического оборудования.

Грамотные действия США по восстановлению американской экономики дали ей возможность не только двигаться в самых высокотехнологических отраслях, таких как разработки, связанные с открытиями в области генома человека, но и восстановливать, к примеру, химическое производство. Главный результат сланцевой революции – переход США к самообеспечению, что, в свою очередь, позволило резко снизить цены на газ внутри страны, открыв тем самым перспективы для восстановления химического производства в США. Одно дело, когда российским конкурентом выступал Катар, производящий полиэтилен на дешевом газе. А теперь дешевый газ появился в стране с высокими технологическими компетенциями. А в тех сферах, где мы есть или куда хотим попасть – например, в производство красок на экспорт – можем уже не успеть или быть вытесненными. На эти ниши, как теперь выясняется, есть другие претенденты, с которыми мы уже сравнялись по уровню внутренних цен на газ, но далеко не сравнялись по уровню производительности труда и технологиям производства. Новые проблемы порождают необходимость и новой повестки дня российской экономической политики, направленной на активное использование всего потенциала роста.

Причем такая политика должна строиться в точном соответствии с интересами реальных участников бизнес-процесса – только тогда целеполагание государства окажется не «благопожеланием», а реально востребованной и реализуемой программой действий. На федеральный центр ложатся дополнительные функции, связанные с обеспечением «длинных» горизонтов планирования для бизнеса; создание постоянно работающих институтов взаимодействия с бизнесом; реструктуризация госсобственности (формирование реально работающих корпораций, интегрированных по продуктовому или территориальному принципу); развитие инфраструктур и потенциала долгосрочного развития. На регионах – реализация конкурентных преимуществ, развитие региональных инфраструктур, включая кластеры, диалог с бизнесом – как региональным, так и инвесторами. Представляется, что новая повестка экономической политики страны должна в конечном итоге решить три основные задачи. Первая – адаптация экономики к ограничениям разного рода, прежде всего – со стороны трудовых ресурсов, дефицит которых нарастает, и со стороны обеспеченности энергоресурсами. Вторая задача – поиск и определение основных ниш и параметров позиционирования на мировых рынках, основное направление поиска пока определяется довольно широко – как место «между Китаем и Европой».

Затем концентрация усилий на ограниченном числе прорывных промышленных высокотехнологичных проектов. Следует отметить, что дальнейший «фронтальный» рост финансирования науки и технологий нереален из-за бюджетных ограничений. Кроме того, «фронтальный» рост ведет к размыванию приоритетов, а значит, и крайне низкой концентрации ресурсов на действительно приоритетных и востребованных направлениях. Низкая концентрация ресурсов, в свою очередь, ведет к малой эффективности российского высокотехнологического сектора. В итоге, значительные – на уровне европейских стран – расходы на НИОКР крайне слабо трансформируются в рост высокотехнологичного экспорта, поступления с рынка технологий и т. д. А российская инновационная система оказывается «разомкнутой», когда российские расходы на НИОКР фактически работают на конкурентоспособность других экономик. Наконец, третья и не последняя по значению задача новой повестки экономической политики – обеспечение модернизации массовых производств в целях повышения конкурентоспособности их продукции.

Предполагается, что при этом будет произведена работа «творческого разрушения» и вытеснения низко конкурентоспособной и устаревшей продукции. То есть, та работа, которая не была выполнена в кризис 2008–2009 годов. Дмитрий Белоусов По материалам доклада Д. Р. Белоусова «Российская экономическая стагнация: краткосрочные и долгосрочные источники, возможности преодоления» на конференции АНЦЭА, 27 сентября 2013 г., Москва Подготовила к публикации Елена Старостенкова

top